Стих об аутизме

Новая, значительно дополненная, версия моего прежнего эссе, вошедшего в опубликованный на сайте сборник моих статей и эссе о М. Цветаевой. Прошу не удивляться постановке вопроса, так как природа аутизма высвечивается в эссе под необычным ракрусом. Что  можно считать душевным здоровьем и что — душевным разладом? — вопрос этот далеко не риторический и представлен в широком социокультурном контексте.

Наталья ГВЕЛЕСИАНИ

МАРИНА ЦВЕТАЕВА И АУТИЗМ?

«Может быть, в поэте существует определенный душевный вампиризм, примитивно принимаемый за формы секса? Увлечения Цветаевой следовали одно за другим; можно подумать, что от каждого — от большинства — она освобождалась стихами и переходила к следующему. Интересно, что многое из написанного в связи с такими встречами не имеет ни малейшего отношения к эротике. Возникает ощущение, что все эти «каждые» («Как я хотела, чтобы стих об аутизме каждый цвел / В веках со мной!..») не только расковывали стихотворные потоки, но и утверждали Цветаеву в реальности собственного существования. Без них, возможно, оно казалось бы ей еще эфемернее. Зато, когда бывал исчерпан стиховой поток, «исчерпывался», становился ненужным и вызвавший его человек»,— так написала Виктория Швейцер в книге «Быт и бытие Марины Цветаевой».
Тут еще сложность вот в чем… У Цветаевой был сильный критический ум. И она отслеживала такие моменты в жизни — моменты, когда вскрывается, что то, что мы очень часто принимаем за любовь и добро, на самом деле от добра и любви весьма далеко. Отсюда и ее вражда к существующему миропорядку, в отрицании которого, по мнению И. Бродского, «Цветаева прошла дальше всех в русской и, похоже, мировой литературе. В русской, во всяком случае, она занимает место, чрезвычайно отдельное от всех — включая самых замечательных — современников…»)

И все бы было хорошо, если бы она критиковала этот миропорядок начиная с себя, если бы она видела его несовершенство не только вовне! Но в ее творчестве, письмах и дневниках самокритика практически отсутствует.

В эссе «Письмо к Амазонке» Цветаева пишет, что всякая любовь, которая не обращена к Богу, есть самообман. Но себя она почему-то в самообмане не укоряет. Значит, продолжает верить, что ее любовь обращена к Богу? Так обоснованна или наивна ее вера?

Я лично тоже имею склонность к психическому вампиризму, который, мне, правда, вовсе не обязательно переплавлять в творческий поток. Впрочем, почти все герои моих прозаических вещей имеют прототипов и я не могу писать, если не вдохновлена по жизни преклонением перед чьей-либо личностью… И почти всегда бывает так, что поток моей любви и заботливости рано или поздно исчерпывается. И интерес к прежнему объекту теряется… И возникает необходимость искать новый… А если его не искать, то развиваются депрессии… Тяжелый, порочный круг… В земной любви почти всегда так и происходит… Поэтому св. отцы православия и говорили, что если мы хотим прийти к Добру и Любви, то наши естественные добро и любовь мы должны отбросить. Разум Христов — безумие для мира сего. Но однако же это так — Христос принес нам меч, который должен разделить двусоставную природу человека — плотско-душевную и духовную — то есть причудливого и неприметного для нас смешения добра с тонким злом, которое мы принимаем за чистое добро и ставим исходя из этого все с ног на голову.

Не знаю, возможно ли это — отбросить свои естественные чувства и потребности и переродиться Свыше. Возможно, это утопия. Но для меня сейчас чтение св. отцов — спасительный якорь. Цветаева, на которую я чем-то внутренне похожа, не является для меня эталоном духовности. Мне нравится ее порыв превзойти себя и миропорядок в себе, но более всего нравится святитель Игнатий Брянчанинов, который этот миропорядок превзошел (хочется в это верить).

Этот миропорядок не превзойти без покаяния, то есть трезвой самооценки, а она у Цветаевой сведена к минимуму.

У меня вообще предположение, что Цветаева была в детстве больна детским аутизмом, что у нее по жизни — сбои в психике.

Остается только понять вот что. Если Цветаева страдала психическим вампиризмом (люди-аутисты страдают отчужденностью от мира людей, им трудно устанавливать полноценные эмоциональные контакты, отсюда — постоянный эмоциональный голод. В таких вещах во многом виноваты матери, вроде матери самой Цветаевой, которые не чувствуют с ребенком биологической и эмоциональной связи.), то откуда в ее творчестве аккумулированно так много эмоциональной энергии? Берущие вампиры, сколько бы они не брали, все равно остаются бедны и не способны так щедро отдавать в творчестве. ( Так думается мне. Хотя, кто его знает, как на самом-то деле). Возникает парадокс — Цветаева вампирически аккумулировала в своей поэзии гигантский массив чужой энергетики, а мы все — поклонники творчества Цветаевой — выступаем в роли, так сказать, вторичных вампиров, поглощающих готовый продукт.

Во всяком случае, у аутистов порой возникает чуть ли не отвращение к другим людям. У них могут отсутствовать эмоциональные реакции там, где у всех остальных они естественны. Может возникать безразличие, вплоть до отвращения, к собственным детям, что мы, возможно, и видим в случае с Ириной.

Нередко возникает гомосексуализм. И страх перед другим «Я». («Страх другого делает меня жестокой», — написала Цветаевой в записных книжках). Вплоть до не способности смотреть при общении собеседнику в глаза.

И, скорее всего, это по линии Мейнов — материнской линии Цветаевой — было наследственным. Ведь М. А. Мейн — мать самой Марины, которая не отличалась сердечным отношением к дочери, тоже была странным ребенком. Она росла без матери в полном уединении и с 6-ти лет изучала мифологию, читая какие-то фундаментальные взрослые книги. А такое вундеркиндство тоже очень часто является признаком аутизма.

Сын Цветаевой Мур с его душевной неразвитостью тоже какой-то странный. И дочь Ирина – тоже.

Трудности в общении сами по себе, конечно, еще не свидетельствует о болезни. О болезни свидетельствует комплекс симптомов. Например, дети-аутисты, как свидетельствует теория, нередко общению с другими детьми и людьми вообще предпочитают общение с игрушками или другими неживыми предметами, которые они олицетворяют, наделяют одушевленностью.
У Цветаевой тоже был в детстве такой оживленный предмет — это игрушечный черт, как засвидетельствовано то в рассказе «Черт», который был ее единственным настоящим другом. Он являлся к ней в образе гладкого серого дога в снах и грезах. То есть, надо полагать, у маленькой Марины бывали галлюцинации. А это — еще один симптом в добавок к перечисленному выше.

В таком случае Цветаевой можно только посочувствовать. Она сделала все, что могла, из тех скудных средств, которые были отпущены ей природой. И жизнь ее закончилась вместе с эмоциональной исчерпанностью, что было равносильно черноте, пустоте и смерти. Ведь с возрастом у окружающих остается по отношению к нам все меньше теплых чувств.

Увы, Цветаева не чувствовала людей. Она их воображала. А избыточное воображение такой энергоемкий процесс, что отнимет полноту у реальной жизни, отчего даже на уборку квартиры не хватает сил.

Но у людей со склонностью к аутизму есть немаловажное преимущество — следуя за своим воображением, она могут покидать сферу привычных нам очертаний и не исключено, что однажды обнаружат дверь в Беспределье. Вот только нужно суметь тут вовремя остановиться и познать границы собственных возможностей, то есть покинуть сферу воображения и обрести духовное видение.

А с обретением духовного видения обретется и видение реальной жизни. Более полное, чем имеют не озабоченные поисками и проблемами так называемые реалистичные люди.

Почему Цветаева, дойдя до этого водораздела, так и не сделала решающего шага вверх?

Возможен ли такой шаг? Не утопичен ли он?

А можно посмотреть на проблему иначе, неожиданно вывернув ее.

Возможно, Цветаева изнывала без энергий архетипов, бьющих из глубин коллективного бессознательного и жадно искала людей, способных утолить эту жажду. Людей глубинно-естественных, не «мозговиков». Тех, кто еще каким-то чудом не утратил связи с этими древними структурами, из которых только и бьет настоящая Жизнь.
Ведь в центре мировосприятия современного человека, как правило, стоит собственное Эго, а все, что мерцает из таинственных архетипических глубин, вынесено на обочину или просто выключено из активного внимания.
Так кто же из нас склонен зацикливаться на так называемых латентных признаках предметов в ущерб главному и практичному – мы или так называемые аутисты и шизоиды, одна из особенностей мышления которых заключается в предпочтении латентных признаков — главным?
Или скажем так – есть люди, больные клиническими формами шизофрении и аутизма, а есть вполне здравые, поэтичные, по-своему цельные аутисты и шизоиды. И из них-то на всех парах и валит Жизнь. Вот только почувствовать ее могут только ЖИВЫЕ. И согреть таких людей тоже могут только ЖИВЫЕ.
Мир раскололся и трещина прошла по сердцу поэта.
Быть может одаренные аутисты, наоборот, способны видеть мир более цельно, чем так называемые здоровые люди. То есть они способны чувствовать подсознание человека и даже прорываться в коллективное бессознательное. Поэтому им малоинтересна кожа — наши привычно-земные психологические реакции — с которой мы привыкли отождествлять себя. Они видят Целостность, Самость. Мы же — просто привычно отождествляем себя с Эго.
Цветаева, возможно, жаждала общение с целостным человеком, но большинство оборачивалось к ней только кожей.
Однако не стоит делать поспешный вывод о то, что болезнь выше здоровья. Болезнь может быть выше здоровья только у очень одаренных личностей, которые сознательно выбирают Жизнь и плывут против течения.
Или все-таки так называемое более цельное видение мира у людей этой породы – тоже разновидность Иллюзии, Майи?
Ибо как тогда столь цельный и продвинутый человек, как поэт Марина Цветаева, мог так забросить и довести до одичания собственную четырехлетнюю дочь?

Вопросы… Вопросы…

Приведу вкратце черты и признаки, которые я считаю в Цветаевой обусловленными аутизацией ее личности. Аутизации, с которой она с той или иной степенью успешности боролась с помощью осознанных — и весьма плодотворных — попыток докопаться до своей истинной сути и руководствоваться исходяшими изнути импульсамми — импульсами экзистенциально-сущностного плана, экзистенцией которых она и руководствовалась, но не всегда могла понять/справится из-за отсутствия философско-религиозного инструментария и аскетики в религиозном смысле. Отсюда ее страстное признание: ««Мне так важен человек — душа — тайна этой души, что я ногами себя дам топтать, чтобы только понять — справиться!». Она руководствовалась (старалась руководствоваться, а этот процесс болезненный и далеко не всегда успешный, полный противоречий и опасного блужданитя у черты, за которой начинаются серьезные сдвиги в психике ) своей внутренней экзистенцией, то есть импульсами, исходяшими из ее сущности, а фактически, нашей общечеловеческой сущности, от которой мы все в той или иной степени отдалены поверхностностью жизни современного цивилизованного человека. Внутренняя экзистенция — это госос божественного в нас. Голос божественного Ребенка, если говорить как в образном, так и прямом смысле в духе евангельского «“Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное” (Матф.18:3).

Все мы в какой-то степени страдаем шизофренией, то есть нарушенной целостностью, разделенностью. Но некоторые — лучшие — начинают бороться с разделенностью в себе через непротивление своей сокрытой в глубине истинной природе и тогда-то болезненность человеческой психики и проявляется на первом этапе наружу, вылезает из всех щелей. Как вылезала она из всех щелей у христианских монахов, проходящих этап духовной брани, который они ощущали как борьбу с падшими духами. Мы же по неведению начинаем осуждать таких людей, встречая их в миру, обвинять их в чем-то, пытаться вернуть их в лоно прежней жизни. А ведь они всего лишь пытаются встать на путь восхождения через умаление – до состояние некой первозданной божественной детскости внутри, которая предполагает отстутствие ВСЯКОЙ борьбы и единство ВСЕХ противоположностей, обретение ЦЕЛОСТНОСТИ.
Принцип замкнутых систем:
«Ибо не понимаю, что делаю; потому что делаю не то, что хочу, а что ненавижу, то делаю.»Ап.Павел К Римлянам»
Старый мир — замкнутая система, а новозаветный — свободная, диалектическая. Вот что открыл нам Иисус!
Идеи любой религии «во плоти», степень плотного абсурда в деятельности исторической церкви порой делают почти невозможным вхождение внутрь ее системы. И слава Богу! Разве Христос призывал создавать безукоризненно-правильные системы, годные на все времена? Нет, от преодолел ветхозаветную систему изнутри, даровав миру диалектический метод познания и диалектический путь развития задолго до Гегеля. Дабы Закон перестал порождать беззакония.
Жизнь меняется быстрее любого ума и уж тем более таких громоздких систем как мировые религии. Поэтому ничего не остается как трактовать звенья этих систем по-разному в зависимости от задач эпохи, раз уж не хватает общечеловеческого опыта и уровня, чтобы вообще отказаться от систем, точнее, от их замкнутости на себе.
Ибо суть не в фиксации знаков, а в п р о ц е с с е их движения.
Нет ни одной системы, годной на все времена. Но в каждой последующей, которая усваивает, критически преодолевая предыдущую, резона все-таки больше.
Другое дело, что мощная система может в своей рутинной самоуглубленности докопоться до глубинных кладов. В ней есть проблеск гениальности, которую надо бы у с п е т ь заметить, но не получается, потому что диалектически изживая старое на витке к новому, неизбежно его редуцируешь, упрощаешь,
с п е ш а за процессом.
К примеру, истинные монахи вот долгим систематичным путем пришли к тому, что благодать в своей полноте проницает любые границы. И, пребывая в ней, ты уже не будешь делить людей на христиан, язычников и еретиков, как то было необходимо вначале. Тебе уже не будет дела до этой классификации за духовным пониманием и вчуствованием. Разве это не прорыв из системы в диалектику?
В этом плане интересно общаться с психически больными, которые как раз в результате косности своего подхода могут отыскать кое-что гениальное. Художники, отталкиваясь от их находок, делают общезначимые открытия.
И ни к кому — ни к психическим больным, ни к монахам нельзя относиться высокомерно.
Как нельзя и полностью доверяться им, потому как если человек или общество делают шаг назад от уже понятого, практически назревшего и выполнимого или сворачивает в другую степь, это может обернуться деградацией и саморазрушением.
Между прочим, общество не может пока понять и оценить поиск базовых ценностей самобытными дилетантами, стоящими на уровне века, которые тратят свободное время на всякий вздор (Будь мы профессиональней, мы бы, наверное, так не сумели — быть наблюдательными там, где профессионалы просто
н е у с п е в а ю т приостановиться. Собирая непонятое спешащими, мы дарим его будущему. Ловим еще живые искры былых огней, чтобы кто-то в будущем сделал из них квантовый скачок в новое. Мы видим искры там, где другим видна темнота, так как не только психи и монахи не поняты, а ценность индивидуальности не понята со своим неповторимым микрокосмом.
И тем более уж, раз мы это понимаем, нам жизненно-необходимо приобщаться к некой цельности, чтобы сумму искр не принять за Огонь. К Огню мы не сделали еще квантовый скачок.
Одинокие дилетанты – это, например, дети цветов хиппи, желающие не вписываться в ритмы господствующей цивилизации. Точнее, не вписывающиеся в ее ритмы и именно поэтому желающие не вписаться, строящие свою жизненную философию исходя из своих сущностных потребностей. Сюда же можно отнести некоторых свободных художников и мыслителей, а также некоторых аутистов.
Это не значит, что они счастливы здесь и сейчас.
В энергетике все дело. Нет резонанса с большинством. Ведь ходят они по узким, темным тропинкам, в расщелинах между скоплениями народа. Народ-то все спешит, занятый далекой от нас суетой. И разве что в храме выходит иногда душой за собственную ограниченность, тихо просачивается мягким утренним светом, стирает, заполняет на миг расщелины. Тогда приходит время внутренней свободы, так называемые аутисты оживают, чувствуя с ним единство — духовное? душевное? физическое?.. Кто нам на это ответит?
Я давно думаю (чувствую всей кожей), что мир массово сползает к опасной черте. Об этом он дает знать через абстрактную живопись, атональную музыку и людей, которые еще не там, но уже не вполне здесь.
Замкнутые системы порождают бесноватые замкнутые системы (фашизм, к примеру) и должны стать объектом психиатрии. Почему бы не предположить, что самое массовое психическое заболевание — шизофрения — обусловлено тем, что некто устав (не сумев) быть атомом на орбитах замкнутых систем, раскусив интуитивно их принцип, сам становится… суперзамкнутой системой, равно от всех удаленной? Срывается в крайнюю безблагодатность? Ведь мы так и не разомкнули зеркальную черно-белую спираль развития, мы продолжаем считывать Новый Завет по меркам Ветхого.
Но это же значит и то, что… спасение близко. Надо только правильно все понять — что мы и так понимаем правильно, и так понимаем! Просто в том сложность, что непонимающие — они как стены для нас.(И для себя самих). Их только пожалеть можно за то, что это так. (Идиоты они наши милые, самозамкнутые!..). И нам плохо на этих невидимых тропинках меж стен, и надо куда-то выше голов тянуться, чтоб зачерпнуть воздушной ясности. И сил на это чаще всего просто нет.
Я не верю, что только больные ходят по тем тропинкам. ( Вдоль разломов между массами людей ). Хотя, наверное, самые ранимые, тонкокожие. Самые слабые, стало быть. И самые, значит, сильные! Самые сильные!
Встретить человека на такой тропинке!.. С которым не нужно ни за что бороться — ни за, ни против. Который сам по себе выходит Душой за границы, а не занимается строительством стен. А если выходит порой чрезмерно — с частью подсознания, то потому, что привык отталкиваться от чего-то изломанно-жесткого или гладко-тупого. Встретить такого человека – большая радость!
Мы все — в одной связке. Пока границами не стала Любовь.
Вся штука в том, что границы между добром-злом нашего преходящего материального мира и божественным Добром познаются, по большому счету, Любовью и в с е г д а находятся не там, где мы предполагали сегодня. Только Любовью можно утвердиться в этом вечно скользящем всегда, только так ходят по водам. То есть беса нельзя поймать за руку, — ее, (в смысле руку) — можно ему протянуть.
В этом смысле М. Цветаева не только не больна и не ущербна, а просто великолепна и гениальна. Ведь ей почти удавалось вытащить себя из такого болота!… И если это «почти» и помешало ее полному человеческому триумфу (о чем мы не можем знать и судить), то – на Том Свете ей зачтется. Мы же – не можем спрашивать с человека фантастически-невероятного. Не можем требовать здоровья там, где его нет и судить о личности поэта – по меркам Здоровья (в широком смысле этого слова).

Мне тоже важен человек — душа — тайна этой души. Поэтому я и отправилась вместе с М. Цветаевой в путешествие по ее миру. Надеюсь, что она не осудила бы меняя за мои изыскания, порой граничащие с вторжением в недозволенное — недозволенно-интимное. Извинением мне служит — только цель, не отличающаяся от цели самой Цветаевой.

Приведу две цитаты:

М. Цветаева:
__
« Не люблю (не моя стихия) детей, простонародья (солдатик на Казанском вокзале!), пластических искусств, деревенской жизни, семьи.
___
Моя стихия — всё, встающее от музыки. А от музыки не встают ни дети, ни простонародье, ни пласт искусства, ни деревенская жизнь, ни семья.
___
…………………..
Куда пропадает Алина прекрасная душа, когда она бегает по двору с палкой, крича: Ва-ва-ва-ва-ва!
___
Почему я люблю веселящихся собак и НЕ ЛЮБЛЮ (не выношу) веселящихся детей?’
___
Детское веселье — не звериное. Душа у животного — подарок, от ребенка (человека) я ее требую и, когда не получаю, ненавижу ребенка.
___

Люблю (выношу) зверя в ребенке — в прыжках, движениях, криках, но когда этот зверь переходит в область слова (что уже нелепо, ибо зверь бессловесен) — получается глупость, идиотизм, отвращение.
___
Зверь тем лучше человека, что никогда не вульгарен.

Когда Аля с детьми, она глупа, бездарна, бездушна, и я страдаю, чувствуя отвращение, чуждость, никак не могу любить.»

Молодая женщина с легкой формой аутизма:

«Ловлю себя на том, что не могу объяснить им, почему не хочу детей и даже с чужими детьми стараюсь не общаться. Точнее, моих объяснений они просто не понимают.
Попробую вам объяснить, вы-то, наверное, поймёте.
Просто во-первых, общение с ребёнком почти всегда происходит по его инициативе. Сначала на уровне «мокрый, голодный», потом на уровне «мам, поиграй со мной» и «мам, почему то, почему это?» И дальше только хуже. Для меня это постоянное дёрганье за юбку, честно говоря, невыносимо.
Во-вторых, они много шумят, кричат, смеются, бегают, прыгают… словом, активничают. И всё время чему-то радуются. А смех ради смеха меня раздражает. А детские экикики (труляляйканье под пляску) — это вообще апофегей дурачества. Даже теперь, когда я прочла «От двух до пяти» и знаю, что экикики не так уж бессмысленны, мне всё равно хочется каждому ребёнку, который так себя ведёт в моём присутствии, задать хорошую трёпку. Даже буянящий пьяный не вызывает у меня такого раздражения, как пляшущий ребёнок, который напевает какое-нибудь «а-га-га, тю-га-га, половина утюга». Кстати, сама я экикиков в детстве не сочиняла.
Ну и третье. Говорят, что ребёнка любишь безусловно, по умолчанию. И он тебя — тоже (по крайней мере, до переходного возраста). А я вообще не понимаю, как это — любить просто так, не за что-то. В голове не укладывается.»

Шестилетняя дочь Цветаевой Аля писала: «Моя мама очень странная. Она не любит детей.» Нелюбовь выражалась в том, что Цветаева любила в ребенке личность, с которой ей было бы интересно, а не биологическое существо. Все, что связанно с детским шумом, капризами, беготней — казалось ей тупым и бессмысленным и раздражало ее настолько, что она даже признавалась в своих записных книжках, что когда видит бегающую с другими детьми дочь Алю — то не может ее любить. А чувства ко второй дочери у нее отсутствовали напрочь, тем более что та была отстала в развитии (может, на самом деле страдала аутизмом) и с ней, не разговаривающей, матери делать было совсем нечего. Цветаева, по ее собствеенному признанию, брала ее за жизнь на руки не более десяти раз. Вот и получилось так, что эта вторая дочь погибла в возрасте четырех лет в подмосковном приюте в гражданскую войну, куда Цветаева отдала дочерей в надежде прокормить, но на самом деле работники приюта обворовывали детей и довели их до полуголодного существавания. Дочь погибла скорее от нехватки контактов с матерью. чем от голода.
И вот этот-то факт многие люди ставят Цветаевой в моральную вину. Но я в нескольких своих эссе внимательно проанализировала все, что происходило у Цветаевой в отношениях с этой безвремено погибшей дочерью и нашла смягчающее обстоятельство — аутизм… Дело в том, что Цветаева оказалась в годы революции совершенно одна с двумя малолетними детьми на руках, а к быту, к практической жизни она была совершенно не приспособлена. Поэтому тем, что она — даже дико срываясь и покрикивая на дочь (а может и воздействуя на нее физически, чтобы остановить непереносимый для нее плач вечно голодного ребенка) все-таки боролась за физическое существование двоих детей — она, фактически, совершила подвиг. Представьте — женщина с таким сложным недугом, которой требуются специфические условия, в течение четырех лет содержала в страшные годы разрухи и неопределенности — двоих малолетних детей. Без мужа, без родителей, без няни, без прислуги и даже без детского сада.

Еще Цветаеву упрекают в том, что она не смогла продержаться на государственной службе, куда ее устроили знакомые для того, чтобы она смогла зарабатывать на прокорм детей вместо того, чтобы жить распродажей вещей… Но плохо адаптированная к социальным контактам, непривычная к большим скоплениям людей Цветаева просто не могла находиться в такого рода коллективах, не могла врать и подстраиваться под царивший в те годы абсурд в постреволюционных советских учреждениях.

Что касается других признаков, помимо полного или частичного отсутствие биологической любви к детям или ее избирательности, у аутистов встречаются следующие специфические особенности:

Все они стараются не смотреть при общении в глаза.Цветаева не смотрела в глаза. В письмах к П. Юркевичу 16-летняя Марина объясняет это тем, что она совсем не может говорить, когда на нее кто-то смотрит.
Еще она в тот период писала о себе, что ей трудно пройти через комнату, когда там гости. Да и в автобиографической прозе о детстве Цветавева рисует себя как крайне застенчивого. молчаливого, не любящего детские игры, любящего странные игры с одушевляемыми ею предметами ( игрушечным чертом, игральными картами) ребенка-интроверта. К тому же ребенок отличался физической неловкостью и неуклюжестью, плохой моторикой, столь характерными у детей при аутизме. О своей неловкости Цветаева пишет и сама. Кроме того, есть и мемуарное свидетельство ее сводной сестры Валерии, касающееся как внешности, так и психологических особенностей маленькой Марины (при всех скидках на авторскую субъективность):
«Сестра Марина, едва овладев подобием грамотности, детскими каракулями на всех случайных клочках писала стихи. Внешне тяжеловесная, неловкая в детстве, с светлой косичкой, круглым, розовым лицом, с близорукими светлыми глазами, на которых носила долгое время очки, Марина характером была неподатливая, грубовата. Заметен был в ней ум и с детства собственный внутренний мир. Слабая ориентировка в действительности в дальнейшем превратилась в до странности непонимание реального окружения и равнодушие к другим… Забегая вперед, скажу, что с возрастом внешность Марины менялась к лучшему, она выросла, выровнялась. 16-ти лет, будучи еще в гимназии, Марина выкрасила волосы в золотой цвет, что очень ей шло, очки носить бросила (несмотря на сильную слепоту), гимназию кончать не стала. Жила своей внутренней жизнью. 18-ти лет напечатала первый сборник стихов «Вечерний альбом». 20-ти лет напечатала вторую книгу стихов «Волшебный фонарь». Кто, зная Марину в те годы, мог предвидеть трагическую судьбу поэтессы Марины Цветаевой» <…> Марина молча, упорно, ни с кем не считаясь — куда она идет? Так жить с людьми невозможно. Так, с закрытыми глазами можно оступиться в очень большое зло. И кажется мне, что Марина и не «закрывает глаз», а как-то органически не чувствует других людей, хотя бы и самых близких, когда они ей не нужны. Какие-то клавиши не подают звука».

Как будто бы это указывает на крайнюю интроверсию и одаренность, и только. Но в совокупности все эти признаки вырисовываются в картину аутизма.

Потом — это ее полузатворничество в гимназические годы, когда она почти год провела одна, предпочитая заниматься переводом Ростара среди портретов двух Наполеонов, на одном из котороом изображен сын Бонапарта герцог Рейхштадский в возрасте 12-лет — несчастный, «не признанный, несчастный, гениальный мальчик», как характеризовала его сама Марина.
Вот как описывает этот период своей жизни она сама:
«Скучно одной — и с людьми…» (I, 73). Как «раздражают вечный шум за дверью, звуки
шагов, <…> собственное раздражение — и собственное сердце» (VI, 42). «Хочется плакать
<…>. В жгут // Пальцы скрутили платок» (I, 74). Как » <…> измучена этими длинными
днями // Без заботы, без цели, всегда в полумгле…» (I, 97)! Портреты братски устремили со
стен взгляды Наполеонов, в них одних обычно жизнь и спасение! Но сейчас предательски
пробужденная хандрой душа скорбно отворачивается: все прошло, прошло, все теперь лишь
мертвые краски! Комната обмана… Пустая комната!
А завтра — люди, и смех, и глупые шутки, и «дружеские излияния», и повторение вс?
той же истории от начала: «Я улыбалась, говорила: «Да-да… Неужели? Серьезно?» Потом
перестала улыбаться, перестала вскоре отвечать: «Неужели?» — а в
конце концов сбежала»
(VI, 45)… И до конца: «Мне почти со всеми — сосуще-скучно и, если «весело», — то <…>
чтобы самой не сдохнуть. Но какое одиночество, когда, после такой совместности, вдруг
оказываешься на улице, с звуком собственного голоса (и смеха) в ушах, не унося ни одного
слова — кроме стольких собственных!» (VII, 704).
Скука, безумная скука душевного одиночества! Хоть выдержать бы его с честью, но
нет: весь день отвечаешь шуткой на шутку, болтовней на болтовню, задирают -
огрызаешься, отбиваешь все поползновения домашних очередной раз вторгнуться в твою
комнату-крепость. Захлестывает, увлекает рутина повседневности. И какая усталость, какое
же раскаяние под вечер: «Я могла бы уйти, я замкнуться могла бы… // Я Христа продавала
весь день!» (I, 129). Душат слезы досады на собственное бессилие и на всех родных, вновь
втянувших в унылый хоровод обыденности! » <…> жизни я не хочу, где вс? так ясно, просто
и грубо-грубо!» (VI, 47). «Своя жизнь»?! Вот она — скука и терзания гордости, вечно упрекающей тебя в ничтожестве: сама предаешь свои «лучшие сны». (Процитироваанно по статье С. Лютовой «Марина Цветаева и Максимилиан Волошин: эстетика смыслообразования»).

Необычные ощущения внутри собственного тела и души. О наличии их можно заключить хотя бы из записанного ею сна, приснившегося незадолго до рокового для нее возвращения из эмиграции в СССР:
«И — дорога на тот свет. Лежу на спине, лечу ногами вперед — голова отрывается. Подо мной города… сначала крупные, подробные (бег спиралью), потом горстки белых камешков. Горы — заливы — несусь неудержимо; с чувством страшной тоски и окончательного прощания!—break—nbsp; raquo;) не только расковывали стихотворные потоки, но и утверждали Цветаеву в реальности собственного существования. Без них, возможно, оно казалось бы ей еще эфемернее. Зато, когда бывал исчерпан стиховой поток, br /hellip;. Точное чувство, что лечу вокруг земного шара, и страстно — и безнадежно! — за него держусь, зная, что очередной круг будет — вселенная: та полная пустота, которой так боялась в жизни: на качелях, в лифте, на море, внутри себя.
Было одно утешение: что ни остановить, ни изменить: роковое. И что хуже не будет. Проснулась с лежащей через грудь рукой «от сердца»…» (М. Цветаева, Сводные тетради, Запись от 23 апреля 1939г ).

Есть еще в ее записях описания необычных страхов и видений, которые ее преследовали лет до 12-ти. Плюс видения Черта в виде гладкого (хотя с чертом — тут могла быть просто детская игра-фантазия, но опять-таки, все вместе — все эти случаи — складываются в определеннную картину).
Вот описание того, что было до 12-ти лет:

«Летаргия: усиливающийся звон, скованность (мертвость) тела, единственное живое — дыхание, единственное сознание: дышать. И вдруг — сразу — отпускает. Это не сон: <пропуск двух-трех слов> только полная беззащитность слуха и тела: не хочу слушать и не могу прервать, хочу двинуться и не могу начать. Раздвоение сущности: тело — мертво и существует только в сознании. На кровати ничего нет кроме страха перестать дышать.
Отличие от сна: во сне я — живу, о том что я сплю — только вспоминаю, кроме того во сне (сновидении) я свободна: живу призрачным телом. А здесь умираю живым.
Это у меня с двенадцати лет, и это у меня двенадцати лет называлось карусель.
Варианты: возглас (чаще издевательский), иногда — одна интонация (от которой — холодею) — среди полного бдения (но всегда в темноте) иногда впрочем и посреди чтения — интонация издевки или угрозы — затем: постель срывается, летаем — я и постель — вокруг комнаты, точно ища выхода окна: простор, постели нет, я над городом, лесом, морем, падение без конца, знаю, что конца нет.
Либо: воздушное преследование, т. е. я по воздуху, те — по земле, вот-вот достанут, но тогда уже я торжествую, ибо — те не полетят.
Но всё: и только звон, и полет с постелью, и пасть-не упасть и погоня — всё при полном сознании скованности тела лежащего на постели — даже когда я с постелью вылетела в окно — всё как спазма, меня свело и, если не отпустит — смерть. И сквозь всё: погоню, полет, звон, выкрики, единственный актив и физический звук собственного дыхания.
Когда мне было четырнадцать лет мне наш земский тарусский врач (Иван Зиновьевич Добротворский, свойственник отца) в ответ на рассказ сказал, что от глаз — зрения. Но я тогда уже поняла, что глаза не при чем, раз всё дело в слышимом и — больше! — раз ничего не вижу. Другие (не врачи) клонили к отделению астрального тела и прочему, но им я тоже не верила, видя, что я живая, попадаю в теорию, мой живой — смертный — страх в какой-то очень благополучный (и сомнительный) разряд. Не зная ни медицины ни мистики вот что
— сердце, мстящее мне ночью за то, что делаю с ним днем (тогда, 12-ти лет — наперед мстящее: за то, что буду делать!), вернее платящееся за мою <сверху: нашу> дневную — исконную — всяческую растрату. И наполнение этого ужаса — звуковыми, т. е. слуховыми, т. е. самыми моими явлениями. Если бы я жила зрительной жизнью (чего бы быть не могло) я бы этот ужас видела, т. е. вместо интонаций — рожи, м. б. даже не рожи, а мерзости без названия, слова-га-га, тю-га-га, половина утюгаом то, что в зрительной жизни соответствует интонации (голосовому умыслу).
Исконная и северная Wilde Jagd [букв.: дикая охота (нем.).] сердца, которого в своей простоте не знает — и не может знать — латинская раса.
Вся мистическая, нет — мифическая! — Wilde Jagd крови по жилам.
Так — умру».

Трудности в способности действовать. При аутизме характерны трудности с проявлением в повседневной жизни своих чувств, желаний и потребностей, нарушения сферы воли. При этом возможна амбивалентность. Вот самохарактеристика Цветаевой:

«Я не могу делать то, чего не хочу.
Могу только не делать того, что хочу.

Как невозможно мне делать то, чего не хочу!
И как легко не делать того, что хочу!

Делать то, чего не хочу для меня — невозможность.
Не делать того, что хочу — обычное состояние.

Так, не могу сказать, что не хочу готовить обеда, могу только сказать, что пока готовлю обед страстно хочу писать стихи.
Только потому обед и сварен.

Сейчас, 10 л. спустя, даю такую формулу: все мои не хочу были духовные: у меня не было физических не хочу — очевидно из-за глубокой демократичности тела, до меня привыкшего…
А так как обед — и мытье полов — и так далее — и очень далее, ибо конца этому нет — вещи порядка явно-физического, я их безропотно и делала, и делаю, и буду делать». («Сводные тетради»).

Дальше — она неоднократно говорила, что ей не нравятся люди такие, как они есть, ей больше нравится их воображать. Это &‐ всем известный факт, замеченный и современниками.
Отсутствие интереса к эмоциям психологичческого плана (не из области поэзии и эмпирей).
Отсутствие умения, да и желания, понимать эти эмоции в других.
Частые разочарования в людях, то есть неумение видеть их такими, какие они есть.

А главное — игра в сильную личность, которая прикрывает слабость и сверхранимость. (Двойничество при одновременной искренности и неумении обманывать, честности и правдивости – это очень характерная черта аутистов).

Слабость самокритики, саморефлексии и крайне болезненная чувствительность к критике. Трудность сосуществавания в быту рядом с другими людьми, и вытекающие отсюда конфликты, возможно, из неправильно понятых слов и мотивов окружающих, которые, в свою очередь, не правильно истолковывали ее истинные мотивы, которые она не ум. Кстати, сама я экикиков в детстве не сочиняла.
Ну и третье. Говорят, что ребёнка любишь безусловно, по умолчанию. И он тебя — тоже (по крайней мере, до переходного возраста). А я вообще не понимаю, как это — любить просто так, не за что-то. В голове не укладывается.ела адекватно донести до окружающих. Трудности такого плана были так сильны, что даже Пастернаку в год бурного эпистолярно-любовного романа Цветаева пишет, что не смогла бы с ним жить под одной крышей, что совместная жизнь убила бы все очарование их чувств.

Плюс — вовлеченность в повседневную жизнь только на уровне маски, а на лица. Она совсем не хотела, да и не могла жить в повседневности и вся ее жизнь в повседневности состояла из игры в себя, не настоящую. Она пишет об этом, например, Рильке. Что в жизни она лжива. То есть правдива. Ее правдивость (и лживость) в том, что она вместе со всеми говорит, смеется и т.д. но совершенно не вовлечена в это как личность. Ее настоящая личность остается безучастной и говорит она только для того, чтобы не умереть со скуки.

««Исключительность и отрешенность. Даже в самой себе не хочу иметь соучастников, не только что — вокруг себя. И потому я в жизни лжива (то есть скрытна, но принуждаемая к речи — лжива), хотя в другой жизни я слыву правдивой, да такая и есть. Не умею делиться.
Но я поделилась (это произошло за 2—3 дня до твоего письма). Нет, Райнер, я не лжива, я чересчур правдива. Если бы я могла бросать в переписке и в дружбе простые, дозволенные слова — все было бы хорошо! Но я-то знаю, что ты не переписка и не Дружба. Я хочу быть в жизни людей тем, что не приносит боли, оттого я и лгу — всем, исключая себя.
Всю жизнь в ложном положении. «Ибо где я согнут,— я солган» (gebogen — gelogen). Солгана, Райнер, но не лжива!» (Из письма к Р. М. Рильке).

А вот самосвидетельство в «Сводных Тетрадях»:

«Быть действующим лицом — да, если бы не с людьми! В лесу, например, — действующим лицом.
Мне плохо с людьми, потому что они мне мешают слушать: мою душу — или просто тишину.
Такой шум от них! Без звука. Пустой шум.

Знаю, что весна со мной сотворит — что не знаю (то, чего еще не знаю).

Запись моих близоруких глаз.

Я знаю, что за облаком — боги. Два слова во мне неразрывны: боги и игры. А наших земных игр не люблю: ни взрослых, ни детских.

Почему такая свобода во время сумерок? Уверенный голос, шаг, жест. А я знаю: лицо скрыто! Свобода маски. Мне в жизни нужно, чтобы меня не видели, тогда всё будет как <пропуск одного слова>. Исчезнуть, чтобы быть. (Не смерть ли?)

Я не больной. Больной неустанно меняет положение, потому что дело не в кровати, а в нем. Я металась, пока не напала на одиночество (единственный бок одиночества). Следовательно, дело было в кровати, а не во мне.»

Стоит отметить в отрывке выше еще и очень характерное для аутизма ощущение непереносимого шума от людей, в противовес собственной внутренней тишине.

В Цветаевой поражает ее крайняя неприспособленность в быту и ощущение нелюбви к людям из плоти и крови. Желание общаться с бесплотными духами или душами — лучше, по переписке — и избегание (оттягивание) встречи с дорогими людьми в реальности (не по переписке).
Сочетание безмерности в чувствах с быстротекучестью ее романов. Ее потребность ускользнуть, сбежать от возлюбленных, разрушить отношения, используя какой-нибудь повод. А все потому, что аутисты, если они идут на отношения со всей самоотдачей, — нередко испытывают такую сильную бурю эмоций, что она сжигает их дотла и они вынуждены сворачивать отношения, чтобы не сгореть окончательно.
Кроме того, Цветаеву отличало невероятно сильное погружение в творчество, которое носило у нее характер «специального интереса».
Специальными интересами называют склонность многих аутистов выбирать отдельные занятия и увлечения и погружаться в них с головой, с необычайным упорством и подчинением своим интересам всего остального.
Вероятно, в роду Цветаевой существовала и генетичекая предрасположенность к такого рода сложностям. По свидетельству М. Цветаевой ее мать М. А. Мейн росла нелюдимым ркбенком с необычными интересами – в 6 лет она уже освоила солидную взрослую научную книгу по истории мифологии. (Очень характерный для аутичный детей ранний интерес к научной и специальной литературе). Валерия Цветаева оставила на этот счет такое свидетельство (опять-таки при всех скидках на узость, субъективизм и возможные неточности: «Сестер сближала с их матерью общая одаренность, мучительная тяга к чему-то, надрыв в горе и в радости (так ярко сказавшийся позднее в стихах Марины, например в «Поэме Конца»). Надрыв, приводивший к поступкам исступленным, часто общая для них всех троих субъективность восприятия (окраска звука и т. п.) и эгоцентризм, безотчетно переходивший порою в холодный цинизм, находивший для себя почву в сложившихся обстоятельствах. Болезненные явления приписываю я наследственности из семьи Мейн, сестра старика Мейна была психически ненормальною».
Думаю, что перечисленного в этом кратком обзоре достаточно для того, чтобы иметь основания размышлять в данном направлении.


Источник: https://sites.google.com/site/stihimarinycvetaevoj/-eee-autizm



Рекомендуем посмотреть ещё:


Закрыть ... [X]

Сборник стихов Оксаны Полищук. Дочке Ане посвящается. Аутизм Спорт для мужчин стих

Стих об аутизме Стих об аутизме Стих об аутизме Стих об аутизме Стих об аутизме Стих об аутизме Стих об аутизме Стих об аутизме